...
— 37 —
…возьми палку и покопай ею землю, и, если Аллаху
будет угодно, ты вскоре достигнешь желаемого...
(Хорасанская сказка)
Пока я сидел и просто смотрел по сторонам, ничего особенного вокруг не происходило, а в голове
моей выстроилась очередная бесконечная цепочка, связывающая воедино все то, что я видел в эту
минуту перед собой, и то, что не увижу никогда; птиц и людей; горы и равнины; жару и холод;
день и ночь; прошлое и будущее... Начав с чисто научного вопроса, я пришел к тому, что
покачивался в мыслях на почти лирических волнах...
Думая об этом, я услышал за спиной звук. Настолько близко, что повернуть голову было уже нельзя
— я бы обязательно вспугнул того, кто там находился. Это был, несомненно, кто-то маленького
размера.
Все звуки, производимые животными, разные. Звук от движения змеи непрерывный, он как бы
течет. Ящерица шуршит совсем иначе: шорох от нее цепкий и царапающийся. Удирающие
песчанки смешно топочут в своем мышином галопе.
Звук за спиной был другим. Он был ритмичным — равномерные лилипутские шаги с каким-то
странным призвуком. Было абсолютно тихо — ни ветра, ни ручья поблизости, лишь пение птиц
внизу в долине. Тишина задержалась почти на минуту — необычно долгая пауза для любого
мелкого животного. Я медленно повернул голову. Ничего. Тот, кто шевелился, был явно почти
вплотную со мной и не мог никуда подеваться: никакого убегающего движения или шороха не
было. Я сидел, неудобно вывернув шею и понимая умом, что звуки из ничего не возникают,
смотрел и смотрел, замерев, на пустую поверхность скалы. И я пересидел того, кто затаился у меня
за спиной.
Это был продолговатый, жесткий, свернувшийся спиралью сухой лист какого-то кустарника. От
невидимого движения воздуха он опять шевельнулся и медленно покатился по слегка наклонной
каменистой поверхности, вращаясь как нож у мясорубки и производя этот отчетливо живой звук.
Я сидел, окаменев, и думал о том, насколько условны наши представления об окружающем. Ведь
возьми мы за определение жизни иной критерий — например, способность производить звуки, и
вся классификация природы, равно как и наше ее понимание, выглядели бы совершенно иначе. И
в чем-то гораздо гармоничнее, чем сейчас. Живыми бы оказались река и ветер; скалы,
отражающие эхо; волны, дождь и град; камни в горных обвалах; шторма и грозы; лавины и
шуршащий по барханам песок; капель и трескающийся на реке лед; вулканы и гейзеры; густо
хлюпающая раскаленная лава; водопады и опавшая листва...
Идея, прямо скажем, не нова, но я соприкоснулся с ней уж как-то очень вплотную, и таким
освежающим оказалось вдруг ее звучание...
Глупо, конечно, но, думая об этом, я ощутил, что внутри у меня все встает на свои места. Я
окончательно пришел в себя и, глядя вокруг со своей скалы, убедился, что краски сияют не просто
с былой силой — я испытал самое настоящее вдохновение. От всего окружающего меня
великолепия. От мгновенно нахлынувшего ощущения всех предшествующих и уже угадывающихся
впереди последующих лет, связывающих меня с этим прекрасным местом. От единения со всеми
теми, кто со времен Зарудного, Радде и Вальтера путешествовал здесь, исследуя и описывая эту
уникальную природу. От почти физического контакта со всем тем феерическим разнообразием,
которое росло, ползало, жужжало, летало, чирикало, возвышалось и шуршало вокруг меня. Это был
момент, когда я отчетливо ощутил себя Частью Целого...
Прошу прощения за столь пространные сентиментальные сентенции, но все сказанное важно.
Потому что эта благодать, снизошедшая откуда-то без видимых причин, подняла меня на такую
высоту эмоционального подъема, что сделала как бы само собой разумеющимся тот факт, что в
следующее мгновение, через сто десять минут после начала наблюдений, я вдруг услышал
озабоченное карканье вороны из кроны дерева и не удивился его причине: в двухстах метрах от
меня и на высоте десяти метров над крышами домов запросто и без шика летел ястребиный орел...
(Из книги "ФАСЦИАТУС")
Части Целого