Запасные детали
В ярких чашечках тюльпанов, пламенеющих вокруг,
Чернота печали скрыта — посмотри, мой нежный друг...
(Хорасанская сказка)
«5 июня. Привет, Чача!
...Фотография, которую ты прислал, поразила меня уникальным сочетанием и композицией
деталей. Потрясающе. И интерьер уникальный, и снято, конечно. Молодец. Про оптику молчу;
завидую черной завистью.
Я, кстати, отчетливее, чем раньше, сознаю сейчас свое пристрастие к наблюдению как раз
неочевидных и незаметных на первый взгляд особенностей и штрихов (которых и оказалось так
много на твоем снимке). Выискиваю их везде и во всем с маниакальностью коллекционера, с
иезуитством и тщательностью проверяющего сержанта в казарме или инспектора
санэпидемстанции (хм, а ведь так и есть: это же мое хобби... Только сейчас сам для себя сообразил.
Впрочем, нет. Это и моя основная профессия…).
О чем я говорю? О наблюдении того, что при беглом взгляде на предмет или явление вообще
незаметно. Возьмем птичек. Все жаворонки — наземнокормящиеся птицы. Но если начать копать
глубже, выясняется, что кормящиеся в одном скоплении жаворонки отличаются как сокол и
коршун или как «запорожец» и «мерседес».
Прилетая и садясь в какое-то место, они кормятся на склонах разной крутизны; поедают разные
корма, а коль питаются одним и тем же, то используют совершенно разные приемы добывания
пищи. Если же они и подобны во всем вышеперечисленном, то имеют совершенно разный
«почерк» кормления и поведения вообще, по-разному проявляя настороженность, двигаясь,
поддерживая структуру стаи. Это детали важные, имеющие принципиальное значение для
понимания живого.
А ведь все это расцвечено еще и огромным количеством деталей случайных, у которых нет
назначения (по крайней мере, понятного мне). Вот у этого кормящегося в стае жаворонка на хвосте
белое пятно от птичьего помета: наверное, капнула другая пролетающая над ним птица. Вот этот
хромает. Вот у этого маховое перо неловко завернулось боком, нарушив обычное расположение
оперения, когда каждое перышко, как черепица, накрывает другое, лежащее под ним, создавая
идеальный по линиям птичий силуэт.
И вот, значит, идет жаворонок, клюет что-то в огромной стае собратьев, а это перо торчит у него
из крыла совершенно необычным образом, я сразу вижу это. А уж если я вижу, то атакующий
хищник увидит такое с пятисот метров. Ну и что? Привлечет такое отличие атаку балобана именно
на этого жаворонка? А если да, то скажется ли неловко загнувшееся перо на летных качествах
этого жаворонка в первую, возможно критическую, секунду его бегства от мелькнувшей сверху
тени? Кто знает, да и не важно. Я сейчас о том, что подобного вокруг — необъятное множество в
каждой точке пространства и времени.
В московском метро наблюдать такое еще интереснее. Вон стоит девица весьма нерядовой
внешности: лицо, мгновенно привлекающее внимание, прекрасно одета, идеальный маникюр,
держится как королевская кошка; идет, что называется, по жизни шагами победительницы; но кожа
около ногтя указательного пальца на левой руке обкусана совсем по-детски; значит, был момент,
когда были нахмуренные без свидетелей брови, сосредоточенность на чем-то, когда сознательно
удерживаемый имидж отступил на второй план.
На нее, как балобан на песчанку (в смысле концентрации внимания, а не в смысле как хищник на
жертву, потому что такая краля сама кого угодно сожрет), смотрит мордатый детина в стандартных
для сегодняшнего «делового» люда пиджаке, слаксах, ботинках с бахромками и с огромным
золотым перстнем — явно случайный человек в метро. Смотрит на девицу внимательно, а на все
прочее вокруг — как наблюдатель из другого мира: с отчетливым сознанием своего «крутого»
превосходства и удаленности. Но вот рубашка у него точно надета уже даже не второй, и,
наверное, уже и не третий раз подряд, на бортик воротника смотреть неловко, честное слово...
Женщина лет тридцати пяти листает журнал, не обращая внимания ни на кого вокруг. В каждой
детали одежды, от уже сбитых краев у аккуратно начищенных туфель до незаметно оттянувшегося
вокруг пуговиц материала на уже не самом модном плаще, отчетливые штрихи экономии и
материальных ограничений. Она, наверное, переживает из-за этого, не сознавая сама, что является
исключительной красавицей, одаренной от природы не просто великолепными чертами лица и
изяществом всего силуэта, но и проявляющимся во всем обаянием и вкусом. Просто смешно,
насколько это очевидно. Даже цвет ее плаща случайно, но идеально совпадает по гамме с цветом
наклейки-рекламы на стенке вагона у нее над головой. А ведь у нее и волосы свои — и фактура и
цвет. Вот есть же люди, всегда находящиеся в гармонии с окружающим, вернее, создающие такую
гармонию своим обликом и своей индивидуальностью. Для женщины это дар вдвойне. Обалдеть
можно. Хотя, судя по всему, мужчина, с которым она живет, этого главного про нее не понимает.
Женщина, у которой есть мужчина, понимающий про нее это главное, листает журнал иначе.
У молодого парня незаметно склеена дужка на очках: оно и понятно, хорошая оправа для очкарика
— большое дело.
У пожилого дядьки, неподвижно смотрящего перед собой, скрестив руки на расползшемся
бесформенном портфеле, под стеклом часов капельки водяного тумана; наверное,
неосмотрительно сунул под кран, когда мыл руки, на рыбака или дачника он не похож.
И ведь все это детали образов, детали статические. А сколь великолепны детали движения! Вода
течет, обтекая камень с обеих сторон; пальцы гитариста двигаются, зажимая аккорды на грифе;
чешуйки смещаются на теле ползущей змеи; камень катится по осыпи, ощущая своим каменным
телом каждый удар; женские волосы вздрагивают при ходьбе или повороте головы; падающая
капля воды отрывается от кончика сосульки; монета вращается на столе; рваное облако медленно
ползет прямо по горному склону; птица инстинктивно приседает в момент опасности; движение
бровей или ресниц; шелковый изгиб рыбьего плавника; порхание бабочки; расширяющиеся в
особый момент зрачки глаз; плывущее по воздуху невесомое перо; сжимающийся и
раскрывающийся во сне детский кулачок; появление краешка восходящего солнца из-за горизонта;
исчезновение края уходящего солнца за горизонт...
А есть еще детали запаха. И детали звука. И детали симметрии.
Не знаю, что было у меня первичным исходно: внимание к деталям, стимулировавшее именно
такой характер последующей работы в поле, или, наоборот, изучение поведения птиц,
непроизвольно заставляющее меня сейчас обращать во всем внимание прежде всего на
незаметные детали. Да нет, конечно же пристрастие к деталям было исходно. Во всех детях это
есть. (Несу однажды Ваську на плечах из детского сада, а он вдруг как заголосит сверху: «Стой!
Стой!» Что такое? Оказалось: «Муравьишка по асфальту пробежал...»)
Помню, что во втором классе я сантиметровым детским почерком описывал в специальной
записной книжке, как в Казахстане, в пригороде Алма-Аты, на степном пустыре, из травы,
торчащей над снегом, высыпаются семена и как они раскладываются по сверкающему на солнце
насту в загадочный узор, цепляясь за невидимые неровности жесткой, уплотненной снежной
поверхности, находя себе на ней микроскопические укрытия от ветра.
Да и еще раньше это было, глаз сам цеплялся за такое; а теперь еще и память цепляется за детали
прошлого. Лет в шесть, помню, когда летом жили в Едимново на Волге и Мама бросала курить,
маясь и не находя себе места, наш Дружок — деревенская дворняга, переселявшаяся к нам в день
нашего приезда в деревню, всюду понуро ходил за ней повесив хвост и ложился у ее ног,
размусоливая брошенный ею окурок.
Я помню именно не всю картину целиком, а то, как он, поднимая губы, передними зубами
растормашивает длинный бумажный мундштук брошенной папиросы, разрывая тонкую
многослойную бумагу, тяжело вздыхая при этом и глядя на Маму с преданным сочувствием,
двигая своими собачьими бровями...
Говорили, что по Дружку все безошибочно узнавали день нашего приезда в начале лета: он с утра
сидел на берегу Волги и неотрывно смотрел на невидимый за островами противоположный берег,
не реагируя на оклики хозяев; задолго чувствовал и ждал моторку, привозившую нас с кучей
дачного барахла. Он ведь узнавал это тоже по каким-то деталям? И все это само тоже есть деталь
чего-то. Важная деталь.
Природа же вся целиком состоит только из деталей, какой бы ошарашивающе глобально-
сенсационной она ни представлялась: огромные волны — из капель и брызг; сверкающие горные
вершины — из микроскопических шероховатостей камня и гладкости льда; бескрайнее зеленое
лесное пространство за бортом вертолета — из растущих на ветках и уже опавших хвоинок;
плавные очертания песчаных барханов — из песчинок; парящий орел — из мозаики перьев; сами
перья — из невидимых глазу пластинок-бородок...
Я не про абстрактную диалектику дискретности бытия, а про то, как все это воспринимаю кожей...
Неисчерпаемые детали окружающего мира — это топливо, которое питает мой внутренний мотор;
все они — внешние Части, составляющие мое внутреннее Целое....
Мне никогда не бывает скучно, потому что я всегда где-то, а любое всегда и любое где-то — это
бесконечное множество деталей пейзажа, интерьера, внешности, поведения, интонаций, света,
звука, вкуса и пр. «Скучность» места не имеет значения. Даже, наоборот, она порой желанна, как
противоядие заведомо экзотическому «шику», мешающему восприятию деталей. Великую
китайскую стену любой заметит, и ей любой поразится. А вот рассматривал ли кто-нибудь когда-
нибудь облупленную краску на табличке с давно уже устаревшим расписанием 337-го автобуса на
остановке в Балашихе? Не очевидно. А ведь эта деталь есть, и она для чего-то есть. Так вот, для
меня несомненно, что она — полноценная часть разнообразия и конкретности окружающего мира,
без которых мой внутренний мир, мое внутреннее «я» просто развеются в никуда, и все...
Настораживающая меня самого страсть к собирательству — оттуда же. Детали. Не могу пройти
мимо необычного камня, птичьего пера, гнутого сучка. А сейчас уже — мимо необычного пейзажа,
восхода, заката, ракурса на куст держи-дерева или на голый склон холма. Обязательно должен
сфотографировать. А разве бывают обычные ракурсы, обычные восходы или закаты? Бывают
скучно снятые вещи, фотографии, которые смотреть неинтересно, это да, но сам ракурс и сама
вещь в реальности почти всегда уникальны и интересны. Так что аппарат теперь с шеи не
снимаю…
И ведь подумай: фотографируешь что-то, щелкает затвор со скоростью одной тысячной доли
секунды, а уже в следующую тысячную долю все той же секунды неисчислимое множество
деталей только что снятого перестраивается как-то иначе, какие-то из них исчезают, какие-то
появляются впервые; меняется соотношение вселенских сил, проворачивается волшебный
калейдоскоп, перетасовывается мозаика бытия...
Кстати, Зарудный собирал в своих экспедициях не только научные коллекции, но и все
интересное подряд. Вот уж кто наверняка знал цену деталям. Подозреваю, что он этим порой даже
слишком увлекался. Подвиды некоторых птиц он выделял на материале, в котором другие
систематики никаких отличий не находили.
Помнишь я в восемнадцать лет нашел в Сибири в тайге человеческий череп? Даже мысли тогда не
возникло, что могу его не взять. Сережка Дорогин — мой капитан на байдарке, сначала
протестовал, но, увидев мою решительность, смирился, сделав вид, что его успокоили мои
уверения в том, что я этот череп отмою. Недавно узнал, что Зарудный тоже хранил найденный где-
то человеческий череп. Интересно, смотрел ли он на пустые глазницы, представляя, какая жизнь
некогда светилась в них, каким событиям был свидетелем тот человек, на каких деталях
останавливалось его внимание? (Впрочем, про «бедного Йорика» наверняка каждый задумывается,
кому черепушка в руки попадает…)
Короче, нечего здесь теоретизировать, а, опять-таки, работать надо над собой, работать; изживать
надо врожденное занудство. А то куда это годится: образ как таковой для меня не очень-то и
важен, если нет к нему в запасе десятка незаметных на первый взгляд деталей...
Фотография же действительно отличная, молодец. Я только не понял, предмет справа на столе —
это что? Тоже резня? Темная кость? Или светлое дерево?»
(Из книги "ФАСЦИАТУС")
Части Целого